All-Pages.com
Москва
Новости и события
Культура и искусство
Кино

Леонид Парфенов о своем новом фильме
Журналист Леонид Парфенов об инвентаризации советской античности, о том, сколько людей в России на самом деле ездят отдыхать за границу, и о новом фильме «Птица-Гоголь» к двухсотлетию писателя

В книжных магазинах уже можно купить «Намедни». Не телевизионный проект на DVD, а книгу, иллюстрированный альбом, описывающий советскую жизнь год за годом: политические события, любимые артисты, слухи, мода, бытовые привычки. Первый том из четырех запланированных — с 1961-го по 1970-й.

Леонид Парфенов — автор не только старой телепередачи и новой книги, но и самого способа так воспринимать жизнь — рассказывает «Пятнице», что имел в виду: «Единица этой книги — разворот. На одном развороте рядом стоят, например, захват американского посольства в Сайгоне и шлепанцы-вьетнамки. Во всем мире, кстати, они называются типа джапанками. А у нас — вьетнамками, именно потому, что шла вьетнамская война. И в жизни война и шлепанцы стояли рядом».

— Зачем ты сделал эту книгу?

В СССР людей не устраивало отсутствие сапожек. А патернализм нравился

— Что хотел сказать автор? Я хотел проинвентаризировать советскую цивилизацию. Когда я делал «Намедни» как телепроект, казалось, что советская реальность уходит, а теперь стало ясно, что она либо повторяется, либо продолжается. Сегодняшняя Россия не является правопреемницей России дореволюционной, а продолжает Советский Союз. Мы живем в эпоху ренессанса советской античности. У очень большой, но изолированной страны рождается своя бытовая культура, которая стороннему человеку абсолютно непонятна. Понятно только, что продолжаются бесчеловечные годы, которые у большинства людей потрачены впустую, на борьбу с ложными врагами, на отстаивание выдуманных ценностей.

— Например?


— Например, понятно же, что Грузия сейчас в чистом виде занимает место Израиля: мелкая, гадкая марионетка США, которая гораздо хуже, чем главный враг, потому что она марионетка и у нее есть большая пятая колонна здесь, и опять носатые. А мы на стороне свободолюбивого народа, который отстаивает землю отцов…

— Но разве мы не стали более открытой страной? Разве не посмотрели мир?

— Только активное меньшинство. У нас до сих пор только 8% населения ездит в отпуск за границу. А нам с тобой кажется, что все ездят. И «Шереметьево-2» не справляется, и в «Домодедово» уже очереди… На самом деле только меньшинство, что называется, вписалось в рынок. «Кто вписался в рынок, кто звезда попсы, примет всех суглинок средней полосы». На самом деле даже до польских стандартов выезда за границу еще далеко-далеко. И ВВП на душу населения ниже, чем в Словении, а об идее догнать Португалию по среднедушевому ВВП никто не вспоминает с тех пор, как ушел Илларионов. Нам приятнее говорить, что мы десятые по общему продукту, а не пятьдесят какие-то по душевому.

— Почему так?

— Откуда начать рассказывать: с татаро-монгольского ига или со столыпинской реформы? Страна так же служит в армии, так же лечится в больнице, так же продает углеводороды, так же поет гимн — по-советски. Ей неоткуда научиться по-другому. Никаких институциональных изменений не произошло. Пенсионная реформа не получилась уже в который раз. Реформа образования не получилась. Здравоохранение до сих пор является предметом твоей личной договоренности с врачом. Где земство, духовенство, офицерство, купечество как общественные силы?

— Так странно, что модник-Парфенов говорит об этом.

— Есть знаменитая фраза Линдона Джонсона, сказанная после высадки Армстронга на Луну: «Если мы запускаем человека на Луну, мы можем помочь старушке с медицинской страховкой». Когда говорят «великая Россия», что имеется в виду? У голландцев в футбол выиграли? Газ всей Европе перекрыли? Или, может быть, бабушка, которая всему миру известна как babushka, имеет наконец медицинскую страховку?

— Почему бабушка не требует страховки?

— Огромная привычка жить как все. Огромная отвычка от уважения к себе. Советский Союз развалился ведь не оттого, что свободы слова не было и портрет одного и того же кандидата в депутаты Верховного Совета, знатной доярки висел на каждом подъезде. А оттого, что пятнадцать лет в очереди на квартиру стояли… Оттого, что осень уже, а сапожки все еще не купили.

— Ну, теперешняя-то жизнь вопрос с сапожками решила.

— Да-да. Не устраивало отсутствие сапожек. А патернализм нравился. Большое государство — «касаясь трех великих океанов, она лежит, раскинув города» — нравилось. Так что либерализация произошла только потребительская, и не хватает политического опыта, чтобы понять, что однопартийность рано или поздно ведет к одноколбасности.

— Что ж тут понимать?

— Башка у человека так устроена, что в ней есть ниши. Человек узнает в Кубе республиканскую Испанию и переносит потом Кубу на Вьетнам. Всегда была одна певица, которой все дозволено. Один юморист, который шутит на всех магнитофонных катушках. Один певец, который хрипло убеждает «Нет, ребята, все не так»… И кто-то всегда занимал место любимца незамужних ткачих. Лет семь проходит, стиль меняется, появляется новая звезда в каждой нише. Принцип — как в фильмах с Гойко Митичем: запускают пилот, смотрят, можно ли болгарский город Мельник выдавать за штат Дакота. Ничего, оказывается, можно. А матрицы массового сознания, в которой зашито было бы пусть даже расхожее представление о свободе, независимости, достоинстве личности, не предусмотрено. У нового поколения, кстати, все иначе. Тридцать пять тысяч человек сорганизовались в защиту телеканала «2×2». Против запрещения концертов t.A.T.u. или «Ленинграда» протестовали. А когда в домах культуры ломался свет перед приездом Каспарова, никого это не оскорбляло, хотя все понимали, что вранье. Когда политическая конкуренция будет нужна, ею тоже не будут поступаться. Интернет весь, мягко говоря, нелоялен к власти. Спрашиваешь, почему они не создадут политическую партию? А зачем, когда можно списаться по аське?

— Раньше ты говорил про это с миллионами людей из телевизора. А теперь говоришь с несколькими тысячами книжных читателей…


— Понимаешь, у меня жив диплом газеты «Пионерская правда» лучшему юнкору 73-го года. За отчетный период «на просторах родины чудесной» я чего-то не помню, чтобы было легко. Страна называется Россия. Профессия называется журналист. Год на дворе 2008-й. Я совмещаю эти три вещи как могу. Телевизор приучает к тому, что делаешь только возможное. Сделать что-то в ящике — это люди, деньги, технические средства. Дороготехнологичная журналистика все-таки состоит из возможностей, а не из твоих желаний.

— Кроме книжки, что ты еще делаешь?

— У меня есть такая лицензия на вещание — справлять юбилеи. К юбилеям Пушкина и Санкт-Петербурга я снимал еще в прежние времена. А в нынешние — про Брежнева, про Крымскую войну, про Гурченко, про Ефремова… Думаю, что снимать фильм к шестидесятилетию Аллегровой меня бы уже не пустили: могут полезть неконтролируемые политические ассоциации. Я снимаю фильм «Птица-Гоголь» к 200-летию классика, фильм к юбилею Галины Волчек под названием «Современница», фильм с писателем Алексеем Ивановым про Урал. Вот такой безработный. Ну, нет у меня возможности работать в текущей журналистике. Работаю в нетекущей. Иванов предложил мне сделать фильм про «уральскую матрицу», про Русь, которая стараниями Ермака перевалила из Европы в Азию. «Хребет России» называется.

— А Гоголь что?

— «Птица-Гоголь», надеюсь, будет новаторская штучка. Хочется сделать фильм про самого модного и актуального писателя-авангардиста, по недоразумению считающегося основателем реализма. Аксаков убеждал Гоголя, что комедию написать невозможно, что ничего смешного нет. «Какие могут быть шутки в такой ответственный период» — это говорилось всегда. А Гоголь отвечал, что люди живут среди всего смешного, и, если показать их жизнь на сцене, они наконец это поймут.
Автор — специальный корреспондент журнала The New Times

Валерий Панюшкин, Для Пятницы


Источник: r52.ru


Поиск в справочнике предприятий

© справочник All-Pages.com